А и Б

Сколько раз мы молча сидели вместе глубокой ночью; красные слёзы одинокой лампы падали медленно. Кому ведомы чувства целой осени? Открываем окно: звезда вот-вот сорвётся, свет падает на одежду нас двоих. Не говоря ни слова, каждый хранит бесконечные мысли; теперь говорим лишь, что увидимся снова. Ночь клонится к концу; незаметно движутся водяные часы. В истоме всё же назначаем день: завтра, в этот же час.

Луна ясна в пустой галерее; люди только-только утихли. Вместе неспешно идём по цветочной тропе. При лампе смеёмся и говорим; сомнений между нами нет. Старое одеяло — протянуто мимоходом. Сегодня знать не нужно. Гости расходятся не потому, что кто-то остаётся один; у каждого из остальных есть на кого опереться. Случайно садимся у стола и устраиваемся там вместе. Водяные часы подходят к концу; собирается утренняя роса. Проходит ветер, падают лепестки.

В глубоком хмелю поддерживали друг друга; рядом — опирались друг на друга. Поднялись наверх, не желая, чтобы другие знали. Сегодня ночью свет лампы всё больше расплывается. Водяные часы на исходе, торопят рассвет; у ямочки на щеке ещё держится румянец. Вместе под холодным одеялом всё ещё говорим вполголоса; за столом когда-то было обещано то, чего ждало сердце. Проснувшись, признаешь ли сказанное во хмелю? Розового света утра я совсем не помню. Ночной туман уже заполнил ступени.

Комната тёплая от аромата; два следа теней рядом. Смех тонет во тьме между занавесями. За занавесом даже свет лампы будто первым стынет; кто-то в темноте, свет на одежде холоден. Хочется окликнуть — и всё же сдерживаюсь; тот, кто дорог, всё ещё не замечает. Ясно видна одна полоса воды. Лодки нет. Последний пепел рассеялся, каждый идёт домой, оставшаяся лампа одна освещает тихий пустой двор.

Свеча тускла, сверчки стынут, тень занавеси тонка; последний хмель ещё хранит немного тепла. Кисть замирает. Бумага сопротивляется. Тушь первой проглатывает. Ещё не запечатано — снова складываю; каждый сгиб — ещё одна дверь. Не восточный ветер первым сорвал цветок; боюсь, цветок ради меня оставит корень. Не спеши судить о новом следе и старом ключе. При встрече — всего лишь в гостях; а тот, кто в гостях, принимает доброту хозяев.

Светлая медь, зубцы нового образца. Хочу запечатать — останавливаюсь; ещё тёплая медь перекатывается между пальцами. Вдруг — маленькая тень перед лампой; письмо едва запечатано, аромат слаб; и спустя какое-то время уже текут слёзы. Мгновение нежности; затем кажется: эти тёплые слова относятся куда-то ещё. Напрасно отлит новый ключ по старой форме; бороздки, слой за слоем, повторяют прежние линии. Ночь глубока. Стираю следы слёз, снова поправляю фитиль. Что поделать: ночь длинна, бумага коротка. Переписываю, снова зачеркиваю; боюсь, что глубокие слова поймут не так; простые слова безопаснее. Завтра, когда медь окажется в другой руке, её тут же примут за обещание на долгие годы. Когда лампа погаснет — только просьба: ешь как следует.

Медь. Ключ с только что нарезанными зубцами — тебе в ладонь. Похолодало. Ешь побольше и не спеши.

Зубцы ключа только что нарезаны; берегу его. Поднимаю кисть; ещё ни слова — уже медлю. Разворачиваю: всего три строки. Сначала — долгий миг нежности, затем — миг досады. Звезда вот-вот сорвётся; роса только начинает ложиться ровно. Тогда не хватало смелости окликнуть Чжэньчжэнь на картине. Тёплые слова на столе, весеннее письмо легко запечатано; остаток аромата ещё тёплой нитью обвивает пальцы.

Когда-то мы молча сидели вместе в пустой галерее; тогда казалось — ничего особенного. Красные слёзы одинокой лампы держали с нами совет. Невдомёк, что половина осени уже прошла; лишь чувствовалось, как ночи начинают удлиняться. После расставания письма и вести совсем пропали. При людях боюсь говорить о западном окне. Иногда обрывок сна несёт меня против течения лет. То, что хотелось забыть, возвращается со мной к подушке; избегая всякого следа, всё равно оказываюсь в паре.

В ту ночь кто различал гостя и хозяина? Плечом к плечу, опираясь друг на друга, до глубокой ночи. За столом, на вопрос — без утайки. На снегу и грязи — кто ушёл первым? С тех пор каждый — в своём ветре и дымке. Где-то звёзды не изменились; а в людском мире сколько лет сменилось. Старый прилив всё ещё несёт лицо, румяное от вина. Желание забыть обернулось этой песней цы; лицом к лицу — первыми седеют виски.

Маленький ключ: за годы исподволь проступила ржавчина. Старые письма перечитаны, глаза всё ещё ясны. Тогда слова «утки-мандаринки» оставили ненаписанными; но уток-мандаринок всё же вписали — слой за слоем. Луна холодна у окна; пугает иней на висках. Теперь на картине — чьё имя звать? Смотрим друг на друга, будто между нами прошлая жизнь. Корень наваждения изгрызен дочиста; трава снова зелена.

Своими руками делю старую орхидею для новых посадок. Помнится ли теперь тепло той весны? Тогда нефритовые пальцы подарили душистые травы. Мне невдомёк: корни уже прижились; лишь следы мха менялись — напрасно. После разлуки сколько раз зеленело западное окно? Наверное, и ты поливаешь утром и вечером. С тех пор каждый из нас наращивает свои годовые кольца. Там, где случайно проходит ветер, едва уловимый скрытый аромат.

В старый горшок пересажена орхидея; не раз сбивался след весны. Соседнему саду — новый отросток; прохожий ломает старый корень. У пустого окна остаётся клочок земли; за прикрытой дверью — у каждого свои рассветы и сумерки. После разлуки — переезд в новый город; годы прошли; это уже не прежний сад. Кошелёк пуст, а путь всё дальше; пыль накапливается с каждым годом. Горшок разбит — ни одного черепка; оставшимся корням больше не за что держаться. Вскрываю письмо, оставляя след пальца; на руках ещё весенняя грязь. Маленькая дочь переписывает новый каллиграфический образец; цветы в горшке опадают и редеют. Луна была ясна в пустой галерее; при лампе мы говорили с нежностью. Твоё письмо пришло через тысячу ли; каждое слово — давняя осень. Разворачиваю листы — сердце уже далеко; откладываю кисть: нечем ответить вровень. Не потому, что нет ни слова; ветер проходит; цветы перестают падать. Закрываю листы; вечереет. Маленькая дочь просит оставшиеся строки. В старом горшке цветение кончилось; придёт весна — снова пойдут побеги. Полив остался в прошлом; простое сердце всё же не меняется. Твоя лодка идёт к открытому морю; у меня тоже есть свой горизонт.

Тогда — расставание под окном; теперь — дождь за карнизом. Боюсь услышать старую мелодию; звук за звуком торопит рассвет. Отзвук не желает исчезать, вьётся нитями, скручивающими сердце. Одинокая лампа холодна у стены; освещает стену, словно тебя. Где теперь моё прежнее «я»? Одна тень — и всё же каждый в растерянности. Распахиваю окно: горы как море; все века — одна тонкая струна. Этот звук всё ещё не кончился; в человеческом мире не счесть лет. Прислушиваюсь: будто есть ответ? Куда уносится отзвук?

При лампе читаю старые цы; лишь глубокой ночью удаётся уснуть. Тогда всё это будто ничем не отличалось; прошлое отдаю течению лет. Снова переезд на новое место; ты всё ещё разбираешь старые страницы. Ребёнок торопит меня ко сну; орхидея стоит у окна. Не тянись к иве у карниза. Не считай дни опадающих цветов. Каждый сам переправляется через реку забвения; у каждого есть берег, куда вернуться.

Две стопки старых листов разложены передо мной на столе; в свете той давней лампы каждая сложилась в отдельное стихотворение. Собственной рукой одной нитью сшиваю тебя и себя; оставляю уток-мандаринок спать у корешка. Гость чуть улыбается; слов по-прежнему мало. На листе простые слова говорят только: «ешь как следует». Глубокие слова, из боязни, что их поймут не так, скрыты слой за слоем; хочется окликнуть — и всё же сдерживаюсь; хочется окликнуть, да трудно.

Ветер в лицо. Здесь останавливаюсь. Кончик носа дрогнул — душа пришла раньше меня. Не разобрать, настоящее ли; а всё равно принимаю всерьёз. Кружу туда-сюда и замираю на углу. Двадцать лет непогоды — ничего не помнится; а этот крохотный запах — помнится. Поздно — вот ошибка. Вернуться — тоже ошибка.